Я увидела его вчера в окне антикварного магазина, эту совсем забытую мною вещицу, ненужную, много лет моей жизни прожившую около меня среди ленточек, пуговок, пряжек и прочей ерунды женского обихода, брошенной мною в России.
Это крошечный золотой наперсток, "первый", который годится только для пальчика семилетней девочки.
Я долго смотрела на него — он или не он? Через стекло трудно было разобрать рисунок бордюра и не видно было вырезанной подписи.
И ведь ничего не было бы удивительного, если бы это оказался он. Многие находят теперь старые свои вещи в европейских магазинах.
Решила взглянуть на него.
Вошла. Волновалась ужасно — даже удивительно — ведь никогда не был он мне особенно мил и дорог, этот крошечный золотой наперсток.
Темные тихие предметы в этом магазине, каждый со своей историей, всегда печальной — ибо иначе не были бы они здесь — собранные из разных мест, из разных веков, дремлют, как старые, усталые люди, нашедшие покой и уважение. Вы заметили, что в таких лавках никогда не говорят громко? И звонок у двери звякает коротко и глухо. Склеп. Склеп вещей.
— Можно взглянуть на маленький золотой наперсток?
Подагрическая рука с сухой чешуйчатой кожей подает мне кривыми пальцами крошечную вещицу...
— Нет. Не он.
На том бортик был в листиках. И, главное, надпись — неровными писанными полустертыми буквами вырезанное: "À ma petite Nadine"1.
Надписи нет. Это не он.
Я ухожу.
Это не он, но все равно — этот чужой, чуть-чуть похожий, дал мне все, что мог бы дать он сам: милую печаль зыбких воспоминаний, таких неясных, "мреющих", как в лесной прогалине в солнечное утро испарение согревающейся земли: дрожит что-то в воздухе, ни тень, ни свет — эманация самой земли.
Квадратный ларчик из темного душистого дерева. Над замочком серебряная пластинка, на ней вырезана корона, под короной буквы. Какие буквы — не помню.
Ларчик трогать не позволяют — в нем опасные предметы: ножницы, иголки и шелковые моточки. Ножницы могут обрезать палец, иголки уколоть, шелковые моточки — спутаться. И среди этих опасных предметов — крошечный золотой наперсток.
— Когда тебе исполнится семь лет, я отдам тебе этот наперсток, — говорит мне моя бабушка.
Ларчик — ее рабочий ящик.
— Этот наперсток, — продолжает бабушка, — подарила мне моя тетушка, grande tante, когда мне исполнилось семь лет.
Меня очень удивило, что бабушке могло быть когда-то семь лет.
В гостиной висели ее портреты: черные тугие, блестящие локоны, голые плечи в кружевной "берте" и роза в руке. Может быть, это тогда ей было семь лет?
— Отчего же наперсточек мне, а не Маше? — спрашиваю я. — Маша старше.
— Оттого что на нем вырезано мое имя, а тебя зовут так же, как меня. Поняла? Тут вырезано: "À ma petite Nadine"...
Потом помню толстую канву, по которой вышиваю шерстью крестики. На среднем пальце моей правой руки — он. Золотой наперсточек.
— Мне его подарила моя тетушка, — говорит бабушка. — Tante Julie2.
Она была в молодости такая хорошенькая, что ее называли "Жолиша"3.
Мне рассказывали, что, когда Бонапарт шел на Москву, он как раз должен был проходить через наше имение, что в Могилевской губернии, около Смоленска. И так как Жолиша была очень хороша, то, конечно, Бонапарт увлекся бы ею и пошли бы всякие ужасы.
Мне представилось, что "увлекся" значит ужасно кричит, и топает ногами, и никак его не успокоишь. И я вполне сочувствую прабабушкиным страхам.
И вот, ma chère4,
посадили Жолишу в погреб и продержали там десять дней, а слугам объявили, что она уехала, чтобы не было предательства. Однако Бонапарт прошел стороной.
Бонапарт для меня слово знакомое.
— Бабушка, — говорю я, — я знаю про Бонапарта:
"Бонапарту не до пляски.
Растерял свои подвязки.
И кричит: pardon, pardon!"
Это, верно, когда Жолишу прятали?
Но бабушке песенка не понравилась.
— Не надо этого повторять. Это очень грубо. Он был императором. И откуда вы берете такие пустяки?
И были еще рассказы, все в то время, когда крошечный наперсток еще не стал тесен для моего пальца.
Рассказывала бабушка, какое было в ее время хозяйство. Как крепостным девкам расчесывали косы с пробором на затылке, чтобы видно было, чистая ли шея. Платья они носили очень узкие, из домотканины. Ситец считался большой роскошью, потому что его надо было покупать.
— Твой дедушка был мот. Он вдруг всю дворню в ситец нарядил. Тогда много об этом его поступке было пересудов.
Вообще тогда почти ничего не покупали. Все было свое. Из хозяйственных продуктов покупали только чай и сахар. Ключик от сих редкостей носила прабабушка на шее.
— Детям чаю никогда не давали. Чай тогда был очень вредным. Все пили сбитень. Это очень было полезно. Приготовляли его из горячей воды с медом и разными специями.
Бальные туалеты для девиц в бабушкину молодость шили из тарлатана — нечто вроде твердой кисеи. Красиво и дешево.
Зиму семья жила в имении в Витебской губернии. Лето — в Могилевской.
Переезжали целым поездом.
Впереди в карете — бабушка с дедушкой.
Потом в огромном дормезе бабушкина мать (та самая, с ключиком от чая на шее) и четыре ее внучки.
— Среди них Варетта, твоя мама.
Потом коляска с гувернерами и мальчиками.
Потом коляска с гувернантками и их детьми.
Потом повара и прочая челядь.
Раз проезжали по новой дороге мимо большой усадьбы. Хозяин выслал дворецкого просить, чтобы заехали отдохнуть. Заехали, посчитались с хозяином родней — родня сразу нашлась — и вот в тот же вечер — бал.
На хорах свои крепостные музыканты: кто шорник, кто портной, кто кузнец — выбирали способных к музыке — все в парадных кафтанах...
Открылся бал полонезом. В первой паре хозяин дома с бабушкой. За ним хозяйка с дедушкой. Потом все дети по возрасту, за ними родственники, приживалы, гувернеры и гувернантки. Прогостили несколько дней.
— Потом хозяева сами поехали к нам гостить. И тоже всем домом. Очень весело жили.
— А наперсточек тогда у кого был?
— Наперсточек тогда был у Надины, моей младшей дочери, твоей тетушки. Она умерла невестой. Пошла в церковь — видит гроб. Побледнела как полотно и говорит: "Это значит, что я должна умереть". Вернулась домой, легла в постель, ничего не ела, не говорила и через несколько дней умерла. Теперь наперсток у тебя, и очень прошу его не терять.
Много лет валялся наперсточек по разным коробкам и шкатулкам: И вот ушел.
У кого он там? Кому нужен такой крошечный? И что видят они в нем? Только маленький кусочек золота. А сколько эманации в нем наших. Руки четырех поколений прикасались к нему. Та чудесная Жолиша, которую прятали от изверга Бонапарта... Наверное, пальчики ее пахли пачулями... И детские руки бабушки, строго вымытые яичным мылом, и ручки нежной загадочной Надины, пахнувшие, наверное, резедой. И духи Герлэна — последнее дыхание моих петербургских кружев и лент... Тепло наших рук и дыханий, и излучение глаз, и легкий нажим на ушко иголки, когда мы усердно считали крестики на канве.
И он, наперсточек этот, наверное, тоже дал нам что-то свое, какие-то впечатления — твердости, звонкости, и излучения золотого блеска, и невесомые пылинки-атомы, проникшие через кожу, и, главное, то неизъяснимое и неопределимое, что мы называем "влиянием" и в чем дает нам себя без нашей и своей воли каждый человек, каждый зверь, и растение, и предмет, с которым мы входили в общение.
И может быть, если только не переплавили его на "нужды пролетариата", и жив еще этот наперсточек, — какие странные сны принес он в чужой дом, чужой женщине и ее маленькой дочке...
1 Моей маленькой Надин (фр.).
2 Тетя Жюли (фр.).
3 От фр. "jolie" — хорошенькая.
4 Дорогая (фр.).
Текст печатается по книге: *Тэффи Н. А. Собрание сочинений: Том 4: "О нежности". Составление и подготовка текстов Д. Д. Николаева, Е. М. Трубиловой. — М.: Лаком, 2000. — 384 с.
http://www.teffi.ru
Т.И.Степанюк
Еще раз о войне
Как-то недавно во время уборки
Попались в какой-то коробочке мне
Мамины старенькие наперстки
И снова напомнили вдруг о войне.
Из дома родного — в годину лихую
(Мы все побросали) война нас гнала
Старушечку "Зингер" — машинку ручную
Ты, все-таки, мама, с собою взяла.
Ты этой машинкой в войну нас кормила
И голых, и босых от дома вдали:
Сидела и шила, сидела и шила
За хлеб, за пшено и за все, что несли.
Не считаны тонны, не меряны версты
Тех ниток, которых вплела ты в труды…
Остался как память мне мамин наперсток,
Где явственно видно иголки следы.
Казалось бы, мелочь — дырявый наперсток,
А в сердце — незримый рубец от войны.
Степанюк Татьяна Ивановна — ветеран труда, участник Великой Отечественной войны, кандидат биологических наук — принадлежит к поколению, пережившему и выстрадавшему войну, и именно поэтому в ее стихах наряду со светлым, лиричным много боли, но их основной лейтмотив — оптимизм с душевной теплотой и верой в будущее.
Пишет с юности. Печаталась в Харьковских городских и областной газетах и в газете г. Острогожска Воронежской области.
Первый поэтический сборник "Когда проходит вереница дней" вышел в 1997 г. в издательстве "Митець".
2 и 3 сборники — "Прошло и словом стало" и "Размышления в мороз", вышли в том же издательстве в 1998 г.
В 1999 г. выходит "Листопад", а в 2000г. в издательстве "Фолио" — 5й сборник "Обо всем понемногу" и в 2001 г. — 6й "Вот и снова падают каштаны".
Продолжает писать и ныне. Ее стихи прозвучали на областном телевидении и радио.
http://stepanuk.biomos.com
Андрей Анпилов
Иголка, наперсток, ножницы
Вещи детства, как звезды в реке,
мне во мраке их светится горстка —
голубая иголка в руке,
золотая головка наперстка.
Взмахи ножниц вперед и назад,
все отважнее вглубь проникая,
режут крыльями тьму наугад,
на коленях у мамы сверкая.
Золотится их маленький рой,
тают тени из меда и воска.
Словно сердце в глуши мировой,
бьется храброе мамино войско.
Что я видел, проснувшись в ночи
на испуганной, жаркой кроватке?
Абажура косые лучи…
Темноты величавые складки…
Помню трепет пружинки в часах,
шорох снега на улице вьюжной…
И живые огни в небесах
над душою моей безоружной...
http://www.dikoepole.org
Ирина Кузина
Ремесла
Ремеслам неспроста народ
Оказывает предпочтенье;
И мастерство передает
От поколенья к поколенью.
Традиций вековая связь
Живет, с народом — умирает:
Уют пуховый, кружев вязь,
Поля платков цветочным раем;
Игрушки, гжель, резьба, финифть —
Исконно русские занятья —
Шить, штопать, вышивать, чинить
С тех пор, как носим обувь с платьем.
Не поддаваясь суете,
О выгоде не рассуждая;
И по душевной простоте
Труд лености предпочитая.
Рука в иглу вдевает нить:
Все, что со временем распалось,
Задача их — соединить
И сделать крепче, чем бывало;
Старинный повторить узор:
В нем ценностью непреходящей
Забытый символ тешит взор,
Жизнь обретая в настоящем.
Наперсток к трудностям готов —
Преодолев сопротивленье,
Нить за иглой без лишних слов
Выводит он из затрудненья:
Служа твердыней остроте,
Являясь тонкости опорой,
Чтобы ложились на холсте
Стежки друг к другу точно впору…
Сверкнет в последний раз игла;
И, наконец, движеньем точным
Рука закончила дела:
Нить завязала в узел прочный.
Вниманье — истину нашло,
В тиши любуясь рукодельем.
Изделье снова обрело
Жизнь и служенье целям дельным.
Смешны здесь выгода и лесть,
Но, долго не поблекнут краски
Там, где как в жизни, место есть
Усилию, терпенью, ласке.
Июнь 2004г.
Андрей Вознесенский
Тьма ежей любого роста
Тьма ежей любого роста
мне иголками грозила.
Я на дух надел наперсток.
Жмет, конечно. Но красиво.
1957
http://max.mmlc.northwestern.edu
Татьяна Смертина
Льняная нить
* * *
Не топот копытный в ночи —
Машинка и шьет и стучит.
Летит белоснежный тугой коленкор,
Как будто я еду в пречистый простор.
И валится снег на меня и на лес,
И вьется метель на дороге, как бес!
И хочется к гриве смолистой припасть,
Чтоб вдруг не уснуть и с коня не упасть...
Не перстень теряю в снегах у моста —
Наперсток кровавый слетает с перста.
* * *
Время мое – идет.
Медный напёрсток
Жмет.
Не полюбить оков.
Шью без наперстка вновь.
С тою свободой, ой,
Брызнула рдяно боль.
Мне уж не взять перо –
Маяться этим ночь.
Все же – наперсток зло
Отодвигаю прочь.
www.filgrad.ru
